«Донбасс — это сердце России»: спорная территория, которую надо понять

О том, что Донбасс – русский, и что он вообще существует, рядовые россияне не помнили примерно до 2014 года. И когда по телевизору им сказали, что это «наши», не всем было понятно, почему «наши», откуда они взялись и чем жили последние тридцать, сто или сто пятьдесят лет.

Ответить на эти вопросы одной публикацией невозможно. Но есть книги, которые могут помочь понять Донбасс и его жителей.

Фото: Global Look Press

«Донбасс – это сердце России», — гласит плакат первых лет Советской власти. К моменту его появления Донецко-Криворожская Советская Республика была выведена из РСФСР и включена в Советскую Украину. Донецкие шахтеры давали стране «черное золото», под страной имелся в виду, конечно же, весь Союз – никто до конца перестройки не мыслил масштабами «национальных квартир». Но все же край угля и металла был пусть и в союзной, но обособленной республике. И почему это проблема, стало понятно только после 1991 года.

Бастующие шахтеры на площади перед зданием обкома КПУ в Донецке. 1990 г. Фото: en.wikipedia.org

В течение тридцати-сорока лет, с послевоенного времени до перестройки, шахтеры осознали себя как социальную силу – именно их забастовки, где звучало требование и о независимости Украины, о чем не особо сейчас вспоминают, «добили» СССР. А потом была нищета и украинизация, развал угольной отрасли и первая попытка в середине 90-х вырваться из крепких объятий Киева. 

Русский? Нет! Украинский? Нет. А какой же?

Донбасс десятилетиями оставался «спорной территорией» — в буквальном смысле Киев и Москва спорили, кто положил начало тому или иному городу, какой язык считает родным местное население.

Историческая область Новороссия осваивалась Россией – это факт. Харьков появился на карте благодаря царю Алексею Михайловичу. А Донецк – английскому промышленнику Джону Юзу с позволения властей Российской империи – частно-государственное партнерство и «тепличные условия» для иностранных инвестиций дали свои плоды.

Но вот недалеко от Донецка мы видим городок Дружковка.

Википедия четко свидетельствует — в 1870 году при строительстве Курско-Харьковско-Азовской железной дороги в 6 км к северу от слободы Паршаковка была построена станция, при которой возник рабочий поселок (в состав которого в дальнейшем вошла слобода).

А в центре Дружковки, у самого исполкома установлен памятник казаку Дружко, основателю города. Откуда взялся Дружко? Из легенды, то есть работает некая мифология, как в средневековой Европе, где горожане «летоисчисление» вели от Георгия Победоносца. (Казаков-основателей украинцы «нашли» чуть ли не в каждом населенном пункте).

В Киеве уверены: изначально в Донбассе говорили по-украински, а затем прошла масштабная русификация, и национальный язык все забыли. Поэтому доля украиноговорящих столь мала.

Особо рьяные пророссийские деятели утверждают обратное – в регионе говорили на русском исключительно, а украинский сюда пришел во время советской украинизации (кампании «коренизации») УССР конца 1920-х – 1930-х годов. Поэтому, мол, доля украиноговорящих вообще есть, а если бы не ошибки большевиков, их бы не было в принципе.

Откроем «Автобиографию» Аркадия Аверченко. Уроженец Севастополя перед тем, как стать классиком юмористической литературы и издателем легендарного журнала «Сатирикон», служил на Брянском руднике, сегодня это – ЛНР:

– Однажды ехал я перед Рождеством с рудника в ближайшее село и видел ряд черных тел, лежавших без движения на всем протяжении моего пути; попадались по двое, по трое через каждые 20 шагов.

– Что это такое? — изумился я… 

– А шахтеры, — улыбнулся сочувственно возница. — Горилку купувалы у селе. Для Божьего праздничку. 

– Ну? 

– Тай не донесли. На мисти высмоктали. Ось как!

Какой язык звучит в ответе местного жителя? Украинский, или малороссийский, если использовать современный Аверченко термин.

Ну, или суржик, потому что «ось як» — так было бы на «чистом» украинском.

Конечно, десятилетия преподавания на русском в школах оттеснили помесь языков на второй план, но русский язык Донетчины сегодня – это все же «южный» вариант, отличающийся на фонетическом и лексическом уровнях. Об этом писали тысячи раз, вспомним здесь слова «тремпель» в значении «вешалка для одежды», «брасматик» — тушь для глаз, «быльца» — спинки кровати. Но зачастую и синтаксис донецкой речи тоже подвержен украинскому влиянию.

Почему так? Объяснение дает опять-таки «Автобиография», написанная с долей иронии и не без столичного петербургского снобизма. В Донбассе произошло настоящее «смешение народов».

— Эти шахтеры (углекопы) казались мне тоже престранным народом: будучи, большей частью, беглыми с каторги, паспортов они не имели, и отсутствие этой непременной принадлежности российского гражданина заливали с горестным видом и отчаянием в душе — целым морем водки. Народ это был, однако, по большей части крепкий, закаленный, и самые чудовищные эксперименты над своим телом обходились ему сравнительно дешево. Проламывали друг другу головы, уничтожали начисто носы и уши, а один смельчак даже взялся однажды на заманчивое пари (без сомнения — бутылка водки) съесть динамитный патрон… Все это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным светом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем маленьком, окруженном неизмеримыми степями островке собралась самая чудовищная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрызков брезгливого белого света».

blank Кадр из фильма «Зеркало для героя»

Во время «промышленного бума» в богатые полезными ископаемыми степи устремились и малороссы, и великороссы, и представители других народов, и те из украинцев, кто успел побывать на каторге (часто по политическим причинам). Ехали туда по велению «беспощадного бога» — голода, как сказал бы Некрасов, или в погоне за наживой.

Блок, побывавший на донецкой земле, величал ее Новой Америкой – из-за скорости, с которой здесь росли копи, заводы, фабрики, и возникали поселки и города. Приезжие в этот «Клондайк» сливались в «плавильном котле» этногенеза – и если бы немного иначе решались такие вопросы при Союзе, «донецкий народ» давно был бы национальностью или понятием, сходным с «американец».

А начиналось все в том числе с каторжан, к чему скрывать. Героиня в фильме «Правила съема: метод Хитча» билась в истерике пару минут, когда ей напомнили, что ее предок был «мясником из Кадиса», но это не помешало ей гордиться тем, что она гражданка США.

Прилив «свежей крови» в Донбасс не закончился и после ВОВ, когда на восстановление разрушенных нацистами шахт пригоняли родственников «врагов народа», пленных румын, коллоборантов или просто «неблагонадежных» жителей Западной Украины.

А первые кадры полуторавековой эпопеи были прозаичными, их отлично передает Аркадий Тимофеевич:

«Это был самый грязный и глухой рудник в свете. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше колен, а в другое время — ниже…

Причем часто, как в рассказе «Молния», Аверченко переходит на гоголевский слог:

— Если сказать правду, то рудничный поселок «Исаевский» считался первым среди других поселков — по числу и разнообразию развлечений.

Жаловаться было нечего: каждая неделя приносила что-нибудь новое. То конторщик Паланкинов запьет и в пьяном виде получит выговор от директора, то штейгерова корова сбесится, то свиньи съедят сынишку кухарки чертежника…

А однажды рудничный врач, в пьяном виде, отрезал рабочему совсем не ту ногу, которую следовало…

Казалось бы, 1917 год должен был все изменить. Но перемены были не скорыми.

blank Кадр из фильма «Мы из будущего 2»

«Мы из будущего» по-донецки

Огромная зарплата (700-1000 рублей в месяц), бесплатные квартиры и почти даровые поездки в Сочи и Крым, первоклассное медицинское обслуживание, кино и театры, награды и всеобщий почет (о шахтерском труде слагались песни и снимались фильмы) – все это донбассовцы получили уже в эпоху «Застоя». В первые послереволюционные годы техническое развитие шахт был на уровне конца XIX века. Внедрять угольные комбайны стали только в 50-х, намного позже, чем на Западе, тогда же электровозы сменили под землей лошадей и человека как «тягловую силу». Но добыча «дедовским способом» не ушла окончательно в прошлое. Об этом упоминает Святослав Рыбас в повести «Зеркало для героя», где партийный чин возмущается:

— Зря вы обидели человека! Надо же, саночником поставили… Это сейчас, когда электровозы, поставить сорокалетнего мужчину возить на себе уголь.

Здесь же – девушка-газомерщица измеряет уровень взрывоопасного газа, отслеживая цвет огня лампочки – как при царе горохе.

— Роза … прикрутила огонек до размера горошины и стала водить лампой от почвы до кровли. Вверху огонек заметно вырастал, появлялся голубой ореол. Значит, в лаве был метан.

И вообще описание труда горняка у Рыбаса мало чем отличается от аналогичного описания в романе «Жерминаль» классика французской литературы Эмиля Золя:

— Устинов начал работу под землей и страшно уставал. От многочасового сидения на коленях в низкой щели,  именуемой лавой, из которой добывали уголь,  даже не сидения,  а ерзанья,  ходьбы на коленях, лежания на боку,  ибо только так можно было грузить лопатой на  конвейер и  при этом не биться головой в кровлю,  —  от такой работы ломило кости.  Шахтеры дали ему самодельные наколенники из кусков автопокрышек, но помогло мало.

    Он с  завистью наблюдал за работой этих полуголых,  потных,  с чумазыми лицами людей,  глотающих пыль,  которая склеивает легкие, и понимал, что они не думают о тяготах.

Сравните с Золя, действие романа которого отнесено к 1866—1869 годам:

— Забойщик посоветовал Этьену остаться в башмаках и дал ему старую кожаную шапку, чтобы предохранить голову от ушибов…

Четверо забойщиков разместились, один над другим, во всю вышину забоя. Их отделяли друг от друга доски с крюками, на которых задерживался отбитый уголь; каждый рабочий занимал участок приблизительно в четыре метра длины. Пласт был так тонок, что едва достигал в этом месте пятидесяти сантиметров, и забойщики, пробираясь на коленях и на локтях, были как бы сплющены между сводом и стеной и при каждом повороте больно ударялись плечами. Во время работы в шахтах им приходилось лежать на боку, вытянув шею, подняв руки и орудуя кирками.

Невыносимые условия труда формируют особый «шахтерский характер» независимо от того, в каком уголке планеты живет горняк. Так что «о Донбассе» не только «Жерминаль», «Зеркало для героя» (с которым можно познакомиться в киноверсии), но и, раз уж зашла речь о кинопродукции — чилийский фильм «33» или российская «Шахта» режиссера Нурбека Эгена.

В «Зеркале для героя» самым ценным оказалось констатирование факта разгула бандитизма при Сталине, и если кому-то начальные сцены кинофейка «Сволочи» показались преувеличением, то вот фрагмент из повести Рыбаса. Место действия: Сталино (Донецк). 1949 год. Вооруженные преступники нападают на машину, которая привезла зарплату на угольное предприятие:

— Снова стали стрелять. Люди давились в дверях,  вырывались во двор.  Парень в куртке из черной китайки  дергал  за  ручку заколоченную гвоздями оконную  раму… Толпа  окружала что-то  лежащее на  земле.  Сквозь  брань  и  проклятья доносились отдельные связные фразы, из которых стало ясно, что бандиты убили шофера, охранника и нашего несчастного милиционера.

А как вам такая живописная сцена повести, где социолог Михаил Устинов и бывший горный инженер Анатолий Ивановский, переместившиеся из Донецка конца 80-х на тридцать лет назад, узнают, что выходить из дома в ночное время небезопасно:

— Возле рынка,  темнеющего мешаниной  своих  ларьков  и  рядов,  Михаила окликнули:

    — Стой! Не двигаться!

    К  нему  подъехали два  конных милиционера.  Один  стал  сзади,  второй спешился и обыскал его.  Лошади переступали по мостовой, позвякивая удилами. Милиционер зажег фонарик,  посмотрел расчетную книжку,  выданную Устинову на шахте.

    — Носит тебя нелегкая по ночам!  —  сказал он на прощание.  — Прирежут, как курчонка.

Кстати, совпадения второй части фильма «Мы из будущего» с текстом Рыбаса (или с созданным на его основе киносценарием) весьма заметны. Здесь вам и человек в форме (бывший разведчик 1-го Белорусского фронта), подозревающий, что незнакомцы – это американские шпионы, на что ему указывают странные деньги и иностранные сигареты:

    — Денежки-то  не наши,  —  весело сказал он (милиционер).  —  И  курево заграничное. Попались,  что ли,  шпионы? За дураков нас считали, не могли замаскироваться получше?

Плюс общее то, что героев, при всей подозрительности, бросают в гущу событий (у Рыбаса – посылают, хотя у них нет документов, работать в шахту, в «Мы из будущего» приказывают добыть немецкого «языка»).

Но вряд ли это прямое заимствование — скорее писатель и Владимир Хотиненко, экранизировавший его литературный труд, создали канон советской кинофантастики о путешествии во времени. Заметьте – на донецком материале. С ностальгией и глубокой любовью к родной земле (Святослав Юрьевич Рыбас родился в Макеевке):

— В душе Устинова что-то повернулось.  Он увидел родное в этих бедно одетых людях, в этих простодушных домиках, в этих руинах, обшитых строительными лесами.

Это наша с тобой библиография

Конечно, Золя, Аверченко (в наборе с отдельными рассказами другого классика юмора, уже советского – Михаила Зощенко) и Станислав Рыбас – это далеко не весь список «рекомендованной литературы» о Донбассе. В качестве «хрестоматий» нам пригодятся две книги.

blank

Первая – сборник «Открытие страны огня». Он как раз про то, что шахтами и подземными тружениками панорама жизни трудового края не исчерпывается. Есть еще металлургическое производство (о жизни сталелитейного завода рассказывает Куприн в повести «Молох») и тяжелое машиностроение.

В антологию, многократно изданную в СССР, вошли Чехов с рассказами «Русский уголь» и «Печенег», Вересаев с его «Подземным царством», Бунин («Пекло»), Паустовский («Гостиница «Великобритания»), произведения Куприна, помимо уже упомянутого – «В главной шахте», «В огне», «В недрах земли», а также подборка прозы Серафимовича, Сергеева-Ценского и других. Недаром же популярную в масштабах всей страны книгу (ее продают на барахолках даже в Москве и Санкт-Петербурге) собираются переиздавать в ДНР в расширенном формате – с названием «Большое открытие страны огня». К весомому списку классиков составители добавят Шарифа Камала, татарского писателя, Залмана Арана, израильского педагога, родившегося в Донецке и Александра Бека.

Что же до второй книги – то нельзя не сказать, что донецкая земля подарила православному миру немало подвижников, прославленных в лике святых: Игнатия Мариупольского, местночтимого святого Илью Макеевского, а также Собор Святогорских святых (Иоанна Святогорского, преподобноисповедника Паисия (Москота) и шестнадцать подвижников благочестия, просиявших в Святых горах).

Свято-Успенский Святогорский монастырь (Лавра) на реке Северский Донец — это история уже не собственно Донбасса, а его северной части, ранее входившей в Харьковскую губернию.

Вот как эти места описывал Иван Бунин:

— Путь к Донцу, к древнему монастырю на Святых Горах, пролегает на юго-восток, на Азовские степи.

Ранним утром Великой субботы я был уже под Славянском. Но до Святых Гор оставалось еще верст двадцать, и нужно было идти поспешно. Этот день мне хотелось провести в обители.

Предо мной серело пустынное поле. Один сторожевой курган стоял вдалеке и, казалось, зорко глядел на равнины. С утра в степи было по-весеннему холодно и ветрено; ветер просушивал колеи грязной дороги и шуршал прошлогодним бурьяном. Но за мной, на западе, картинно рисовалась на горизонте гряда меловых гор. Темнея пятнами лесов, как старинное, тусклое серебро чернью, она тонула в утреннем тумане. Ветер дул мне навстречу, холодил лицо, рукава, степь увлекала, завладевала душой, наполняла ее чувством радости, свежести…

Все, написанное о Святогорье, собрал краевед Владимир Дедов в книге «Святые горы: от забвения к возрождению». Хотя бы пару вечеров потратьте не на просмотр телевизора, а не чтение «Поездки в полуденную Россию к берегам Тавриды в 1844 году» князя Николая Голицына, очерков Немировича-Данченко, путевого наброска Чехова «Перекати-Поле» и процитированного выше бунинского мини-шедевра «Святые горы» (На Донце) – это станет лучшим лекарством от «информационной перегрузки».

Источник

Об авторе

blank
Жизнь чем-то похожа нa шведский стол… Кто-то берет oт неё, сколько хочет, другие — скoлько могут… кто-то — сколько совесть позвoляет, другие — сколько наглость. Но прaвило для всех нас однo — с собой ничего уносить нeльзя!

Похожие статьи

Самое горячее!